Писательница Нина Пушкова представила читателям свою обновленную дилогию «Дочь спецагента», в которой героиня сталкивается с вызовами переходного периода России.
В столице состоялась презентация дилогии Нины Пушковой «Дочь спецагента», объединившей ранее изданные романы «Богиня победы» и «Эликсир бессмертия». В эксклюзивном интервью писательница рассказала о замысле переиздания и развитии образа главной героини Ники, которая преодолевает трудности 90-х годов, включая бедность, криминал и интриги спецслужб. Супруга сенатора Алексея Пушкова также поделилась своим взглядом на эпоху Бориса Ельцина, роль олигархов и влияние материальных благ на человеческие судьбы.
— Нина Васильевна, на презентации в Московском доме книги вы упомянули, что Ника — «возрожденный» персонаж. Что послужило причиной её «воскрешения»?
— Изначально моя героиня должна была погибнуть в первой части. Однако читатели рукописи, в особенности мой супруг, настояли на её «возрождении». Именно поэтому Ника продолжила свои приключения во второй книге. Её образ нашел отклик у публики, что стало очевидно на презентациях «Богини победы» в различных городах России и за рубежом, включая Санкт-Петербург, Новосибирск, Крым, а также Францию, Кипр и Грецию.
— И всё же зачем понадобилось переиздание?
— Первая версия «Богини победы» 2018 года быстро разошлась. Поэтому издательство предложило объединить два романа под одной обложкой, тем более что я уже работаю над третьей книгой. Таким образом, дилогия превратится в трилогию. Между книгами о похищенных бриллиантах и эликсире для Сталина существовал временной пробел. Их интегральное издание теперь придает повествованию большую целостность и последовательность.
— Как вы определяете жанр своей книги? Мне она напомнила боевики 90-х, но при этом гораздо лучше «прописанные». Считаете ли вы термин «боевик» уничижительным?
— Нет, я так не считаю, но этот термин не совсем точно характеризует мою книгу.
— Даже несмотря на приключенческую и детективную канву?
— Работая над книгой, я стремилась понять, как в приключенческом жанре можно исследовать дилеммы христианских заповедей. Их не так много, а главные из них — «не убий» и «не укради». Я проводила параллели между своей книгой и хрестоматийным романом Камю, где нарушение первой заповеди лишено смысла и проистекает из деградации личности убийцы. У Достоевского убийство мотивировано бунтом личности. Пушкин в «Пиковой даме» поднимает тему доведения до убийства, как мы бы сказали сегодня. Я сама играла сцену «Герман и графиня» в театральных этюдах и понимаю, что у Пушкина Герман фактически становится убийцей из-за алчности и крайнего эгоизма.
Моя героиня попадает в ситуацию, где вынуждена нарушить заповедь «не укради», похищая бандитские бриллианты, добытые абсолютно нелегальным путём. Но, избегая морализаторства, я задавалась вопросом: является ли моральный императив абсолютным или относительным? Если отец идёт на кражу, чтобы спасти голодающих детей, осуждаем ли мы его? До какой степени человек имеет право действовать в целях самозащиты? Получает ли он воздаяние за стремление сохранить свою личность в обстоятельствах, грозящих её потерей?
Моя Ника — сирота. Оказавшись в ночной Москве середины девяностых, она могла выбрать путь проституции. Сколько тогда девушек поддалось соблазну «легких денег»? Она могла и погибнуть, как до сих пор гибнут русские модели и супермодели. Я уверена, что, нарушив общественные нормы, она не преступила нравственный закон, победив обстоятельства, унижавшие её человеческое достоинство.
— Христианские представления о добре и зле четко поляризованы, нет никакой «лжи во благо» или допущения «грабежа награбленного». У вас же я вижу романное воплощение принципа Дао, Инь/Ян, где в белом присутствует черное, а в черном — белое. Например, цитата из книги, где главный герой восклицает: «А то, что сделали со страной, не преступление? По сравнению с теми, кто сейчас все разворовывает со страшной силой, мы дети невинные».
— Отвечая на ваш вопрос, скажу, что наши представления порой бывают слишком категоричны. Выбор между черным и белым исключает полутона. Жизнь гораздо сложнее и многомернее, она не настолько однородна. Мне ближе система взглядов, которая допускает оттенки.
— У Киплинга в «Книге джунглей» Маугли узнает от старой кобры историю золотого анкаса (стрекала для управления слоном) с рубиновой ручкой. Каждый раз, покидая хранилище древних сокровищ, золотая штуковина убивала своего очередного владельца. Этим она напомнила похищенные Никой камешки.
— В каком-то смысле я тоже это подразумевала, потому что путь бриллиантов порой очень опасен. Рабочее название книги, кстати, было «Кровавое сияние алмазов». Но книга не о драгоценных камнях, а об экзистенциальном выборе. Меня волнует тема фатального, рокового выбора, который совершает человек. Как правило, такой выбор всегда приводит к плохим последствиям. И история тому подтверждение. Ника, увидев бриллианты и возможность завладеть ими, колеблется лишь мгновение, подобно Наполеону на границе Варшавского герцогства, решающему, вторгаться ли ему в бескрайние просторы Российской империи. Или Гитлеру, который решил напасть на СССР.
Вспомните, как в романе Кормака Маккарти «Старикам тут не место» главный герой забирает мешки с миллионами долларов, оказавшись на месте разборки убитых наркоторговцев. И там автор также поднимает проблему личного выбора: взять или не взять. Герой Маккарти взял — и погиб. Моя Ника в первой версии тоже погибала — в наказание за преступление.
Потом я её оживила, но мне было невероятно трудно переписывать текст. Однако я это сделала и написала новую концовку — эмоциональную, убедительную.
Генри Миллер говорил: «Писательство, как сама жизнь, есть странствие с целью что-то постичь». Так и человек не просто книгу читает, а постигает себя. Автор тоже. Я постигла многие вещи через приключенческую форму. Вот вы пытаетесь жанр определить, а я сама всё время стараюсь понять, в каком жанре пишу. Мне, я считаю, удалось объединить увлекательное повествование с общественной драмой 90-х. Подать реальность в захватывающей форме.
— «В девяносто первом году люди заснули в одной стране, а проснулись в другой. Стабильный, распланированный строй, к которому все привыкли, хоть и роптали, рухнул и сменился другим, с чуждым, непривычным советскому уху названием «капитализм». Это цитата из «Богини победы», где также есть художница Лена, не вписавшаяся в новый уклад. Пытались ли вы вызвать сочувствие к миллионам «невписавшихся»?
— Конечно. И я давала всем героям шанс преодолеть трагические обстоятельства, начиная с Николая Ивановича, офицера КГБ, который подумывал о самоубийстве, когда ему не на что и незачем стало жить. Я дала второй шанс спецагенту Францеву, который сетовал на то, что привык работать на государство, а после распада СССР государство сузилось до отдельных кабинетов. Сколько было таких людей, честных и порядочных, кто не мог работать на частных лиц? Работать на наглых, зажравшихся, подменивших собой страну, потерявших всякое представление о нравственности «господ»? Именно они породили страшный принцип: «Не можешь найти — укради». Деформация нашего мира присутствует в книге, у меня мало что придумано, многие герои списаны с жизни, они проходили сквозь мою судьбу, многих я хорошо знаю.
Хемингуэя часто упрекали за то, что он постоянно пишет о Первой мировой войне. Но так же как западное «потерянное поколение» не могло изгнать из себя ту войну, так и мы до сих пор не преодолели 90-е.
— Вы рассказывали на встрече с читателями о некоторых хитростях контрабанды бриллиантов. В книге Ника обманывает таможенников, отвлекая их внимание специально подложенным в багаж кинжалом. Его заметили, а камешки, спрятанные в банке из-под кофе, пропустили. Признайтесь, вы сами придумали этот ход или консультировались с силовиками, стоящими на страже границ?
— Моим главным консультантом по этим вопросам стал очень известный человек, генерал армии, глава одной из спецслужб. Я, например, узнавала, что может понадобиться девушке, если она хочет скрыться от преследования. Он ответил: нужна шапка или берет, с помощью которых можно быстро изменить внешность. У меня же Ника уходит от британских спецслужб, быстро вывернув наизнанку ветровку. Ей удаётся «раствориться», и это нужно было изобразить максимально правдоподобно. Какие-то детали я искала в Интернете, например, какие татуировки были у заключенных, мне это было необходимо для развития сюжета.
— На первых страницах «Эликсира бессмертия» появляются медиамагнат Вересовский и аббревиатура ОРТ с несколько измененной расшифровкой — «Отечественное Российское телевидение». А дальше будут тайные препараты для продления жизни Сталина, секретные советские разработки, погони и разведческие уловки, но это интереснее читать, чем пересказывать. Давайте поговорим о Вересовском.
— Я знала Бориса Березовского как фактического владельца ОРТ — я тогда создавала для канала документальные фильмы. Не раз наблюдала его в Давосе, поэтому Давос и наши олигархи в книге показаны очень живо. О мировых элитах я знаю не понаслышке. Ряд сцен из книги с участием Вересовского буквально списан с натуры.
— Вы, конечно же, напрямую не называете Ельцина, но Ника решает покинуть Россию, вновь увидев на экране телевизора «одутловатое, с заплывшими глазами лицо президента», обещающего «сдавленным голосом процветание, цивилизованные рыночные отношения, новую Россию». Вы дважды пишете об одутловатом лице. Разве через эти строки не прорывается личное отношение?
— А я его и не скрываю. Моё отношение к Ельцину явно прослеживается в моей книге. Россия была сломана. И Борис Николаевич как человек-разрушитель был главным действующим лицом этого слома. Я убеждена, что всё можно было сделать иначе. Отделять от себя судьбу страны и отмахиваться, говоря «что было, то прошло», у меня не получается. Хотя наша «интеллигенция» сбросила с себя вину за это страшное десятилетие, как ящерица сбрасывает хвост; драма тех лет соскользнула с них, как капли воды с дождевика.
— Вы голосовали за Ельцина на выборах?
— Да, но это был голос за перемены. Песня Виктора Цоя «Мы ждем перемен» откликалась в каждой груди. Но эти перемены породили трагедию. А ведь и меня коснулась эйфория перестройки! А мой муж и вовсе оказался в гуще событий — в Форосе, где находился арестованный Горбачев.
У нас были две точки обзора, и мы с двух сторон заглянули в пропасть, не предполагая тогда, что пропасть тоже вглядывается в нас. В эту же пропасть смотрели Ника и миллионы наших соотечественников.
