Принципы Эльдара Трамова: незримое присутствие Юлии Борисовой на ее столетии

Талант не знает географических границ и не передается по наследству. Ярким примером тому служит Эльдар Трамов. Выходец из отдаленного села в Карачаево-Черкесии, он сумел стать актером, а затем и режиссером знаменитого Вахтанговского театра. Помимо актерского и режиссерского мастерства, Трамов обладает прекрасным голосом и способен создавать масштабные театрализованные представления на открытых площадках. Его постановки-посвящения ушедшим мастерам – это не просто вечера памяти, а полноценные спектакли. На праздновании столетия Юлии Борисовой зрители ощутили незримое присутствие великой актрисы на сцене – казалось, она смеялась, сопереживала и делилась своей неповторимой энергетикой.

Фото: Архив

Эльдар Трамов является выпускником Театрального института имени Бориса Щукина. На сцене он задействован в таких спектаклях, как «Царь Эдип», «Наш класс» и «Танго между строк». В качестве режиссера он поставил работы «Обратная сторона медали» и «Говори со мной!». В 2022 году его театрализованный концерт, приуроченный к открытию Дома Вахтангова во Владикавказе, стал знаковым событием года. В настоящее время он занимается подготовкой аналогичного концерта для фестиваля «Вахтангов. Путь домой», который пройдет на главной площади столицы Северной Осетии — Алании.

Эльдар, ваши спектакли вызывают живой отклик. Как вам удается донести до нового поколения истории о людях, которых они не знали, чтобы эти личности стали для них не просто историческими фигурами, а живыми современниками, способными вызвать искреннюю привязанность?

Признаюсь честно, я и сам не знаю. Все началось с вечера, посвященного Василию Семеновичу Лановому, моему наставнику, который давал мне толчок во многих начинаниях. Именно он первым подсказал мне вернуться в институт и заняться преподаванием. Так и вышло, и, по сути, эти памятные спектакли тоже родились благодаря ему. Готовя посвящение Василию Семеновичу, я руководствовался лишь огромной любовью – когда любишь человека, хочется рассказать о нем всему миру. Подобное отношение к Вахтангову привили мне и мои педагоги. Когда говорят, что его ученики боготворили его, для меня это абсолютно понятно. Я испытываю к Вахтангову такие же чувства, хотя, конечно, не был с ним знаком лично. Аналогичная ситуация сложилась и с вечером Юлии Константиновны Борисовой, с которой мне, к счастью, довелось быть современником.

Мой главный принцип при создании таких постановок состоит в том, что в них не должно звучать ни единого слова, произнесенного самим человеком, которому посвящен спектакль – никакой прямой речи. Второй принцип: не стоит говорить о себе, делиться своими личными воспоминаниями или демонстрировать собственную любовь к этой личности. Задача – на два часа вернуть ее сюда, на сцену. Когда искренне любишь человека, желаешь, чтобы он никогда не ушел в небытие, не был забыт.

«Я рано научился играть веселого Роджера»

Вам это блестяще удалось. Хотелось бы вернуться в прошлое и спросить: выросли вы в селе Карачаево-Черкесии. Что должно было случиться или что стало тем решающим фактором, который привел мальчика из отдаленной деревни в столицу, сделав его актером одного из лучших театров?

Это непростой вопрос, но в моем случае я вижу в этом проявление божественного провидения. По сути, мне это было дано по его милости. Ведь я не посещал театры, и в нашей семье не было актеров, режиссеров, художников или музыкантов. Это если говорить о метафизическом аспекте. С психологической же точки зрения, еще ребенком мне было крайне важно доказать маленькому миру, в котором я рос, что я не просто чего-то стою, а что я равен среди равных. В семейном и социальном плане я отличался от других детей – меня растили бабушка с дедушкой. Эту разницу я ощущал очень остро, это было невозможно не замечать, особенно учитывая обычные школьные инциденты. Но это стимулировало меня хорошо учиться, посещать музыкальную школу; своим детским умом я понимал, что мне необходимо делать.

Простите за столь личный вопрос, но в детстве вы осиротели – ваши родители погибли в автокатастрофе. Как это событие повлияло на вашу жизнь?

Это повлияло очень сильно и затронуло многие аспекты. Прежде всего, по-настоящему я осознал это, наверное, только сейчас. В детстве мне было некогда задумываться о сиротстве, ведь бабушка с дедушкой давали мне столько любви, сколько могли. Позже юность взяла свое: появились увлечения, влюбленности, поступление в театральный институт. Но сейчас… Мне бы очень хотелось просто посадить родителей рядом и задать им вопросы. Не какие-то глобальные, а простые: «Мам, какой твой любимый пирог? А какой фильм тебе нравится больше всего?» Я очень рано столкнулся со смертью. Причем на таком обыденном уровне, когда смерть воспринимается как нечто осязаемое – как стол или стул. И на самом деле, это очень тяжелый опыт.

Как это проявлялось в вашей жизни?

По сути, я довольно грустный человек, но рано научился создавать образ «веселого Роджера». Я понял, что смерть – это тот рубеж, после которого ничто не вернуть. Поэтому, когда кто-то из старших или моих сверстников сетует на своих детей, я постоянно им твержу: «Позвольте детям быть детьми». Ведь у меня не было беззаботного детства с кубиками, машинками и игрушками, как не было и особого достатка. Моя жизнь была наполнена трудом: школа, большое хозяйство бабушки и дедушки. Когда бабушки не стало, в 14 лет мои обязанности только возросли.

Когда вы говорите «хозяйство», вы имеете в виду коров, овец? Что еще вы умеете делать? Смогли бы вы выжить в критической ситуации?

Почти всё. Я умел доить, хотя при этом занимался на фортепиано. Однажды дедушка сказал: «Нет, давай беречь пальцы, ведь доить – это очень тяжелый физический труд». А еще был сенокос, сбор травы, работа с навозом, и, простите за прямоту, таскание воды из канала – жизнь была по-своему удивительной.

Вы часто бываете в родном селе в Карачаево-Черкесии?

Я не езжу на родину, там слишком много тягостных воспоминаний. К тому же, моя родина и все, кого я любил и кому многим обязан, всегда со мной, внутри меня!

Лановой мне в трубку кричит: «Ты только возвращайся!»

Как себя чувствовал юноша, лишенный родителей, оказавшись в центре Москвы, в одном из лучших театральных институтов? Испытывали ли вы комплекс неполноценности?

Здесь есть несколько важных моментов. Во-первых, я изначально поступил в военно-музыкальное училище, где мои знания, полученные в сельской школе, нисколько не уступали знаниям столичных учеников. Это давало мне уверенность, что я ничем не хуже других. Что касается Щукинского института, наш курс был достаточно скромным: большинство студентов были из провинции и, к моему сожалению, из неполных семей. Вероятно, тем, кто оказался в похожей ситуации, будет полезно услышать: не стоит бояться. Я не испытывал страха, не беспокоился о том, как меня воспримут.

И как вы выглядели?

О, я выглядел весьма комично. Сразу скажу, никакой романтики: кривые зубы и довольно выраженный кавказский акцент. Я носил черные брюки с красными лампасами – форму из военного училища, другой одежды у меня просто не было. Но по своему опыту могу сказать: добрых людей хоть и меньше, но их доброта куда сильнее. Она перекрывает всё, поэтому нужно просто идти вперед и ничего не бояться. В Щукинском институте я как раз и встретил таких добрых людей – не просто любезных, а по-настоящему добрых. Нас строго наказывали и ругали до такой степени, что от одного слова можно было сникнуть, но при этом в буфете за нас расплачивались. Например, я брал еду в долг, а когда приходила стипендия и я хотел расплатиться, буфетчица Татьяна говорила: «За вас уже педагог заплатил». Имя она при этом не называла.

Когда скончался мой дедушка, педагог по русскому театру Марина Сергеевна Иванова подошла ко мне и сказала: «Я готова заменить вам дедушку». Я, удивленный, спросил: «В каком смысле?» Она пояснила: «Наверное, он вам как-то финансово помогал». Я ответил: «Нет, я уже…», ведь я к тому времени уже подрабатывал. В театральном же институте моим становлением занимались такие мастера, как Дворжецкая, Князев и Лановой.

Расскажите о Василии Семеновиче, но не с точки зрения его работы в кино и театре.

Был один случай, который навсегда определил наши с ним отношения. Мы только начали обучение, и на первом же занятии он всем давал отрывки из «Войны и мира». Я же, будучи хитрым, за лето подготовил свой материал – собрал все, что касалось Лермонтова: письма, записки и прочее. Василий Семенович был поражен: «Тогда мы с тобой, – сказал он, – сделаем большую программу». И мы действительно ее сделали, и я потом долго ее использовал. Но как только мы начали заниматься, скоропостижно скончался мой дедушка. Я срочно вылетел на родину, так как у нас принято хоронить быстро. Об этом я успел сообщить лишь Валентине Петровне Николаенко.

Сидя дома во время соболезнований, я вдруг услышал звонок от Василия Семеновича и с ужасом осознал: ему никто не сообщил, что я уехал. Не прийти на его занятия в то время было равносильно провалу сквозь землю. Я взял трубку, пытаясь что-то ответить, а он в трубку кричал мне: «Ты только возвращайся, ты только возвращайся». Он почему-то решил, что по каким-то причинам я останусь в деревне.

Когда я вернулся, мы создали программу по Лермонтову. А следующую работу он принес сам – рассказ Фазиля Искандера «Дедушка и внук идут на сенокос». Боже мой, этот рассказ был словно день из моей собственной жизни с дедушкой. Когда мы сдавали эту работу кафедре, и я уже собирался начать читать, Лановой вдруг остановил меня. Он сказал, что эту работу мы посвящаем памяти моего дедушки. Это было невероятно, ведь я был всего лишь одним из его многочисленных студентов.

Я чувствовал, что он и в театре присматривает за мной. Мы часто сидели вместе за столом, он очень любил петь. Мы всегда в два голоса исполняли песни его юности, украинские. Но нельзя сказать, что я был его любимым учеником. Он просто отнесся ко мне, молодому парню, по-доброму. Василий Семенович всегда поражал меня своей невозмутимостью: будь то высокое давление, долгий или короткий переезд, он всегда оставался спокоен за спектакль «Посвящение Еве», в котором мы играли вместе и с которым часто гастролировали по стране. Он знал, что Евгений Князев как партнер всегда его поддержит.

«Я был слугой режиссера и актеров»

Вы были ассистентом на постановке «Война и мир», и теперь вы следите за ней, чтобы она не утратила своей целостности.

Римас был словно маг, сыгравший со мной какую-то злую шутку. Он возложил на меня ношу, которая кажется тяжелее, чем мои плечи могут вынести. Ведь он пробовал меня на роль Пьера, говорил о Болконском, а однажды у нас состоялся совершенно обычный разговор в коридоре. Он властно сказал: «Зайдите ко мне». Я пришел, и вдруг он заявил: «Я прошу вас стать моим ассистентом на этой работе». Я возразил: «У вас есть ученики, и некоторые уже ассистировали вам, да и вообще-то я хотел бы работать с вами как актер». Прошло несколько дней, я присутствовал на репетициях, наблюдал и понял, что не могу взять на себя такую ответственность. Так и сказал режиссеру, что не готов. Но он знал, как надавить: «Если я умру, ты закончишь этот спектакль». Он произнес это так просто… И я ответил: «Я сделаю всё, что вы скажете, только не умирайте».

Евангельское изречение: «Кто хочет быть первым среди вас, пусть будет всем слугой» – очень сильно мне помогло. Ведь весь период выпуска «Войны и мира» я был в роли слуги режиссера и актеров. Я чистил костюмы, приносил им реквизит, терпел их капризы, и они мне поверили. Никто из них не скажет, что я получил больше, чем отдал. Все видели, что я не искал собственной выгоды. Когда состоялась премьера, я стоял за кулисами и плакал, потому что не был на сцене. Мое место было там, а он заставил меня быть проводником чужих идей, а не их непосредственным воплотителем. Это стало для меня тяжелым испытанием.

Сложно ли поддерживать эту грандиозную постановку, «Войну и мир», без ее режиссера?

В ней есть некие его незыблемые акценты, словно невидимые опоры. Бывает, что во время спектакля что-то идет не так, и кажется, будто еще чуть-чуть – и все рухнет, но внезапно появляется некая поддержка. Этот спектакль – настоящий гимн любви к артистам. Режиссер отдал все им, сказав: «Берите, играйте». В целом, он умел любить очень сильно, но стеснялся этого. И очень боялся, потому что, как правило, его добротой просто пользовались.

Что самое главное, не в профессиональном, а в личном плане, вы переняли от него?

Одиночество.

Одиночество – это скорее недостаток или преимущество?

Я увидел, что он боялся этого одиночества, уединения. Ему было некомфортно, но именно в таком состоянии он полностью раскрывался. Не тогда, когда его отвлекали, тревожили или о чем-то просили. Вот когда исчезала вся эта суета… И он просто показал мне путь, научив не бояться этого состояния.

Он был невероятно снисходительным человеком. Если Толстой, особенно в поздний период, стремился всех переделать, утверждая: «Я знаю, как нужно, я знаю, что такое правда», то Чехов, напротив, принимал каждого таким, какой он есть. И Римас обладал этим качеством: он мог кричать, стучать ногами, но при этом принимал тебя таким, какой ты есть на самом деле.

«Танго между строк».

«При нехватке внутренней гармонии слушаю Баха»

В спектакле «Танго между строк», посвященном непростой судьбе композитора и исполнителя танго советской эпохи Оскара Строка, вы представили его по-своему.

Человек, создавший столь пленительные, томные танго, многие годы не мог открыто заявить о своем авторстве. Он целых 30 лет тайно отправлял ноты в оркестр. Я, как артист, пять лет не выступаю, а он тридцать лет сидел без работы. Я очень люблю его танго – «Скажите почему» или «Ах, эти черные глаза».

В спектакле «Танго между строк» гений танго Оскар Строк представлен в преклонном возрасте. Насколько сложно вам даются возрастные роли?

Мне непросто играть возрастные роли. В работе над образом Оскара Строка я не помню никаких кризисов. Наоборот, это было в радость, поскольку ты соприкасаешься с музыкой.

В тот период я пережил две большие утраты – ушли Василий Семенович Лановой и композитор Фаустас Латенас. Фаустас очень помогал мне в работе над этой ролью. Кто, как не он, мог так глубоко понимать музыку и внутренний мир композитора?

В этом спектакле присутствуют очень значимые для меня темы – встреча с давно потерянными родными. Мой герой говорит об этом: он сядет в поезд, и этот поезд вернет его в детство, где он встретит маму и папу… Я думаю, это близко и важно каждому из нас.

И вторая тема – это служение, продолжение работы, даже если тебя, как Оскара Строка, не публикуют тридцать лет!!! Эта тема, на мой взгляд, также очень понятна и значима для каждого, независимо от того, связана ли его профессия с творчеством. Это, по сути, о человеческом Пути.

Вы прекрасно поете, и еще будучи студентом дебютировали в мюзикле в Театре оперетты. У вас красивый драматический тенор, огромный диапазон. Кстати, сколько – две-три октавы?

Никогда не считал.

Лично вам песня помогает строить и жить? Ведь поющий актер всегда в выигрыше перед не поющим.

Безусловно, помогала и продолжает помогать. Я не оставил актерство ради режиссуры, я ее добавил к своему арсеналу. Но я очень хочу играть, и есть множество тем, о которых я могу высказаться именно как актер. Хотел бы сыграть Незнамова, много размышляю о Калигуле. Причем я начал анализировать его образ с режиссерской позиции и, как мне кажется, нашел очень любопытный подход к этой личности. Он совершенно не совпадает с тем стереотипным представлением, что Калигула – это только злодей и прочее.

Какую музыку вы слушаете?

Классическую музыку. Каждый раз она словно «формирует» или собирает меня. Если мне не хватает внутренней гармонии, я слушаю Баха; если на душе радостно – Чайковского. А если меня обидели или опускаются руки – второй концерт Рахманинова.

Во Владикавказе вы отвечаете за закрытие фестиваля «Вахтангов. Путь домой». Способно ли массовое зрелище тронуть сердце каждого зрителя? Или в данном случае действует принцип «чем громче, ярче и технологичнее, тем лучше»?

Когда я создаю подобные программы, я обращаюсь к каждому человеку индивидуально, а не к безликой толпе. Если говорить о технологической стороне, я всегда мысленно ставлю себя рядом со зрителем, среди публики, смотрю на происходящее со стороны и задаю себе вопрос: трогает ли это меня как человека, вызывает ли отклик?