35 лет назад коммунисты Советского Союза собрались на свой последний партийный форум
`Давайте, товарищи, работать! Мы вступили в самую ответственную фазу перестройки, на очереди — крупнейшие реформы…` Эти завершающие слова последнего выступления Михаила Горбачева, прозвучавшие 35 лет назад на XXVIII съезде КПСС (состоялся 2-13 июля 1990 года) — последнем в истории партии, сегодня вызывают лишь иронию: работать «товарищам» оставалось немногим более года. Тем не менее, этот съезд, формально собравший политических аутсайдеров, фактически ставших причиной распада страны и строя, парадоксальным образом можно назвать «съездом победителей».
И это уже без всякой иронии. В истории партии такое название носил XVII съезд (26 января — 10 февраля 1934 года). И здесь история демонстрирует жестокую усмешку: из 1966 делегатов того съезда 1103 были репрессированы во время Большого террора, из них 848 расстреляны. Из 139 избранных тогда членов и кандидатов в члены ЦК арестованы и расстреляны 98 человек. Это дает тому форуму второе, более мрачное название — «съезд расстрелянных».
Партийная «гвардия» понесла огромные потери, но сама партия и созданное ею государство выстояли. Массовые репрессии, напротив, лишь укрепили режим. Это объясняется просто: главный компонент, обеспечивавший устойчивость государственно-политической системы, был страх. А его, как известно, «кашей не испортишь». Больше крови – сильнее страх.
Спустя полвека ситуация была прямо противоположной: государство рухнуло, но дела у «гвардии» пошли не хуже, а у части из них – несравнимо лучше. Потеряв страну, большинство «гвардейцев» сохранили власть. Но это стало очевидно лишь потом. Летом 1990 года многие партийные лидеры ощущали приближение катастрофы. И их предчувствие оказалось верным.
«Появились признаки агонии»
Александр Яковлев, один из «архитекторов перестройки», в своих мемуарах описывал свои предсъездовские настроения: «Впереди маячил XXVIII съезд. Настроение было ужасное. Появились признаки агонии и этой власти». Он же дал, пожалуй, самую яркую характеристику последнему съезду КПСС.
«Он разительно отличался от других: был бурным, похожим на пьяного мужика, заблудившегося на пути к дому, — писал Александр Николаевич. — Падает, поднимается, снова ползет и все время матерится. Всех понесло к микрофонам и на трибуну. Активность невероятная, как если бы хотели отомстить самим себе за 70 лет страха и молчания. Конечно же было немало и здравых, умных выступлений, но они глушились топотом двуногих особей. Иными словами, активизировались оба крыла в партии – реакционное и демократическое».
Все верно: «больной» вел себя раскрепощенно и активно, но выздоравливающим не выглядел. Его бурная деятельность скорее пугала, чем обнадеживала тех, кто еще верил в спасение.
Последний съезд КПСС стал первым за многие десятилетия, который не следовал заранее написанному сценарию. На нем развернулась настоящая политическая борьба. Уровень демократии превзошел не только предыдущие партийные съезды, но, возможно, и все последующие форумы отечественных системных и большинства несистемных партий. Это стало ясно с первых минут XXVIII съезда. Сцена, произошедшая тогда, абсолютно немыслима на нынешних формальных партийных собраниях.
После того как Михаил Горбачев открыл съезд и предложил обсудить состав президиума, слово взял делегат Владимир Блудов, помощник начальника участка шахты «Кадыкчанская» из Магаданской области. Он предложил поставить на голосование следующее: «Объявить отставку ЦК КПСС во главе с Политбюро и не избирать их в члены руководящих органов съезда за развал работы по выполнению Продовольственной программы, решений XXVII съезда КПСС и XIX партконференции. Персональную оценку каждому секретарю ЦК, члену Политбюро дать на съезде».
И этого «наглеца» не выгнали из зала. Горбачев спокойно ответил: «К этому вопросу мы еще вернемся. А сейчас будем продолжать работать по программе». И действительно, вернулись. «Бунтарь» Блудов выступал еще несколько раз, настаивая на своем предложении, и частично добился успеха: было решено заслушать персональные отчеты членов Политбюро и секретарей ЦК.
Михаил Горбачев вспоминал: «Эта тема стала, по существу, основным сюжетом всей первой части съездовской дискуссии. Фундаменталистам, горевшим желанием `размазать по стене` тех, в ком они видели виновников своего отстранения от власти, удалось настоять на `отчетах`… Но они не смогли навязать выставления оценок — унизительной процедуры, которая задумывалась как способ `публичной порки` деятелей реформаторского направления».
Между Гитлером и Горбачевым
Главной мишенью «фундаменталистов», конечно, стал Александр Яковлев. Однако критика звучала и от делегатов, не относящихся к консервативному лагерю.
Атмосферу и накал съезда хорошо иллюстрируют вопросы, заданные «архитектору перестройки» Александром Лебедем, впоследствии секретарем Совбеза России и губернатором Красноярского края: «Александр Николаевич! В природе существует неопубликованная книга `Мое видение марксизма`. Автор вы. Как понимать ваше выражение, что за ее опубликование вы будете `повешены на первой осине`, и кто вешатели? Вами объявлены Кунаев, Алиев и иже с ними жертвами режима, несчастными людьми. Как вы смотрите на то, чтобы в этот ряд поместить товарища Брежнева? И вообще сколько у вас лиц, Александр Николаевич?»
Тем не менее, сделать Яковлева «мальчиком для битья» его оппонентам не удалось. «Архитектор перестройки» умело отражал атаки, а порой переходил в жесткие контратаки. Выступая 9 июля 1990 года, он заявил с трибуны съезда: «На съезде распространяется ксерокопия статьи из газетенки `Русский голос`, продающейся, кстати, в московских киосках. В ней призывы: `Нам нужен новый Гитлер, а не Горбачев. Нужен срочно военный переворот. В Сибири у нас еще много неосвоенных мест, ожидающих своих энтузиастов, проваливших дело перестройки`. Упоминается и моя фамилия… Я хотел бы сказать организаторам этой скоординированной кампании, тем, кто стоит за этим: укоротить мою жизнь вы можете, но заставить замолчать — никогда!»
Процитированная Яковлевым статья точно передает дилемму, стоявшую тогда перед партией и страной: выбор между Гитлером (диктатурой) и Горбачевым (дальнейшей демократизацией с растущей перспективой распада). Горбачев до конца жизни верил в возможность третьего пути – демократизации без распада – и категорически отвергал идею реформ «под надежным щитом сильной авторитарной власти», которую предлагали некоторые мыслители того времени.
Михаил Горбачев писал: «Мы отнюдь не были простаками, чтобы не понимать, что нельзя проводить сколько-нибудь существенные преобразования, не имея в руках рычагов власти, способности преодолеть неизбежное противодействие задуманным реформам. Расчет тогда был сделан на то, что `щит`, необходимый для реализации реформаторских замыслов, будет обеспечен постепенным переходом власти из рук партийного в руки выборного государственного руководства, фигурально выражаясь — со Старой площади в Кремль… Мы видели в перестройке не насильственную революцию, а мирный процесс реформ, исключающий катаклизмы и связанные с ним разрушения производительных сил общества, бедствия и страдания людей. Требуется величайшее искусство, чтобы оптимально выбрать момент передачи власти… К величайшему сожалению, нам не удалось завершить эту решающую операцию в оптимальный момент».
Был ли этот замысел изначально нереализуем? Вопрос скорее философский. «Все возможно на этом свете», — отвечал Горбачев на другой, тесно связанный вопрос – о возможности реформирования КПСС. И сложно поспорить: политика не математика, точный предел возможностей определить трудно. Но произошло то, что произошло: крах страны, партии и реформ, включая политические.
Уровень политических свобод, достигнутый в СССР к моменту его распада, не удалось превзойти ни в одном из «осколков империи». В большинстве стран произошел значительный откат, а кое-где, например, в Средней Азии, откатились не только «в эпоху развитого социализма», но гораздо дальше – в «развитой феодализм».
Партия вничью
Формально съезд завершился победой Горбачева и его курса. На выборах генерального секретаря он получил 3411 голосов «за» при 1116 «против». Это далеко не единогласный результат, но учитывая абсолютно свободные, не срежиссированные выборы, он был неплохим. Его единственный соперник, секретарь Киселевского горкома КПСС (Кемеровская область) Теймураз Авалиани, набрал значительно меньше – 501 голос.
Эти выборы стали первыми в истории партии, когда генсек избирался делегатами съезда напрямую, а не утверждался новым составом ЦК на пленуме после съезда. Горбачев объяснял это решение желанием «уверенно себя чувствовать» благодаря избранию «самими представителями коммунистов, делегатами съезда», что минимизировало «возможность для всяких `дворцовых переворотов` в партии».
Однако победа оказалась иллюзорной, мнимой. Сам Горбачев, судя по всему, это понимал. В своих воспоминаниях он подводил итоги съезда так: «Нам удалось отстоять перестроечную линию, подтвердить взятый курс, в том числе на рыночные реформы. Но одновременно произошла консолидация ортодоксов, получивших опору в руководстве Компартии России. Да и среди членов Политбюро, секретарей ЦК КПСС оказалось немало людей с традиционными партийно-консервативными взглядами».
Фактически, противостояние консерваторов и реформаторов завершилось «вничью». С этой точки зрения результат съезда был нулевым: ни одна из сторон не одержала решительной победы. Это отразилось и на кадровых решениях: ЦК и Политбюро одновременно покинули Александр Яковлев (символ либерального крыла) и Егор Лигачев (знаменосец ортодоксального крыла).
Но главная проблема партии заключалась не в этом. КПСС и ее лидер стремительно утрачивали влияние на ситуацию в стране. Этот процесс начался с перестройкой и постоянно ускорялся. Горбачев объяснял причину этого явления: «Авторитет КПСС упал сразу же, как только ее перестали бояться, поверили, что господство партии больше не подкрепляется насилием». После принятия в марте 1990 года поправки к статье 6 Конституции СССР «декоммунизация» пошла лавинообразно.
Изначально статья 6 провозглашала КПСС «руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций». Новая редакция статьи упоминала КПСС, но не давала ей никаких преимуществ перед другими партиями и организациями, которые получали равные права на «участие в выработке политики Советского государства, в управлении государственными и общественными делами».
Александр Яковлев оценивал значение этого шага так: «Монополии партии на абсолютную власть в стране был положен конец. Отныне КПСС могла действовать только в рамках Конституции и законодательства, наравне с другими партиями. И пусть соизмеримых соперников не оказалось, важен сам принцип. В юридическом и политическом отношениях КПСС совершила акт «отречения от престола»».
Августовский тест
После этого для страны стало по сути неважно, кто победит внутри КПСС – ортодоксы или либералы. Власть, а значит, и борьба за нее, переместились на иной уровень. Август 1991 года стал лакмусовой бумажкой, полностью показавшей изменившееся положение партии. Горбачев опасался «дворцового переворота», но угроза пришла из других «дворцов».
Вопреки распространенному мнению, партия не сыграла сколь-либо значимой роли в событиях путча. Достаточно упомянуть, что среди членов ГКЧП не было ни одного члена Политбюро ЦК КПСС. Показательно и то, что путчисты лишили Горбачева президентских полномочий под предлогом «невозможности по состоянию здоровья», но его полномочия как генерального секретаря ЦК КПСС никто не оспаривал.
На XXVIII съезде у генсека появился заместитель – Владимир Ивашко, бывший до этого председателем Верховного Совета УССР. И этот «партийный вице-президент», в отличие от «светского», формально Горбачева не предавал, не пытался занять его кресло. Однако и спешить на помощь заблокированному в Форосе лидеру он, мягко говоря, не стал.
Начало путча застало Ивашко в санатории ЦК в 30 километрах от Москвы, где он восстанавливался после операции. Повод прервать лечение был более чем серьезный, но заместитель генсека решил продолжить реабилитацию. И есть основания предполагать, что дело было не только в состоянии здоровья.
Известно, что никто из членов ГКЧП не связывался со вторым человеком в партии в эти дни, и сам он тоже не проявлял никакой инициативы. Ивашко вернулся в Москву лишь утром 21 августа, на третий день путча, когда исход был уже очевиден. Тогда он развил бурную деятельность: позвонил Янаеву, номинальному лидеру путчистов, потребовал возможности встретиться с Горбачевым и в итоге полетел в Форос вместе с делегацией, вернувшись ночью в Москву вместе с Горбачевым.
В тот же день, 21 августа, Секретариат ЦК КПСС опубликовал заявление, косвенно осуждающее действия ГКЧП. В документе говорилось о недопустимости «использования временных чрезвычайных полномочий для установления авторитарного режима, создания антиконституционных органов власти, попыток использования силы».
«О подготовке переворота ни я, ни подавляющее большинство моих товарищей по Секретариату ЦК ничего не знали», — уверял Ивашко в интервью осенью 1991 года. Эти оправдания, как известно, не спасли партию от запрета, но сам Ивашко и большинство его «товарищей по Секретариату» пережили эти дни относительно благополучно. Из всей партийной верхушки арестован был лишь секретарь ЦК, член Политбюро Олег Шенин.
Собственно, только Шенина и можно было обвинить в участии в перевороте. 19 августа 1991 года он разослал первым секретарям ЦК компартий союзных республик, руководителям крайкомов, обкомов и райкомов КПСС шифрограмму с предписанием принять меры «участия коммунистов в содействии Государственному комитету по чрезвычайному положению в СССР». При этом Шенин явно превысил полномочия: отправка документа, подписанного как «Секретариат ЦК», была его единоличным решением, не согласованным с другими партийными руководителями.
Иными словами, к тому моменту партия уже стала пятым колесом в государственной телеге, по большому счету никому не нужным. Даже собственным членам. Именно поэтому запрет прошел так легко: никто из многомиллионной армии советских коммунистов (на 1 января 1991 года в КПСС состояли 16,5 миллиона человек) не вышел протестовать на улицы в защиту «родной партии».
Номенклатура меняет кожу
По сути, к тому времени партия превратилась в пустую оболочку, изношенную «змеиную кожу», которую наиболее дальновидная часть партноменклатуры начала сбрасывать, не дожидаясь окончательного конца КПСС.
Достоверно установить имя первого партийного функционера, который почувствовал, что партбилет из инструмента карьерного роста и сохранения власти превращается в обузу, и решил от него избавиться, сложно. Но если говорить о руководителях союзных республик, то здесь, вероятно, первенство принадлежит Арнольду Рюйтелю – председателю Верховного Совета Эстонии, будущему президенту республики.
По биографическим данным, Рюйтель вышел из КПСС еще в 1989 году. Причем он не был рядовым коммунистом: на момент выхода он состоял членом бюро ЦК Компартии Эстонии и Центральной ревизионной комиссии КПСС. Следующим, предположительно, был Мирча Снегур – председатель Верховного Совета Молдавской ССР, будущий президент Республики Молдова (на момент выхода – секретарь ЦК КП МССР). Его расставание с партией датируется июнем 1990 года.
Третьим, кто посчитал партбилет лишним, стал председатель Верховного Совета РСФСР Борис Ельцин (на тот момент – член ЦК КПСС). Его выход был, пожалуй, самым публичным и эффектным: Ельцин объявил о своем решении 12 июля 1990 года с трибуны XXVIII съезда. Правда, обосновал он его не принципиальными, а исключительно формальными причинами.
