Писатель Евгений Сидоров о новой книге «Осколки души и памяти» и переломных моментах в истории России
В Москве состоялась презентация новой книги Евгения Сидорова «Осколки души и памяти». Автор, известный писатель, профессор Литературного института, экс-министр культуры времён президентства Ельцина и первый секретарь Союза писателей Москвы, рассказал о своём произведении. Издание послужило поводом для глубокого разговора не только о литературе, но и о судьбе страны, о современных тенденциях «сплочения» литераторов под государственным покровительством, о попытках одних общественных сил провести «деленинизацию» на фоне активной «отмены» десталинизации другими.
— Евгений Юрьевич, давайте уточним хронологию. Ваша книга вышла в 2024 году, но одноимённая публикация в «Знамени» датирована августом 2017 года.
— В этом нет ничего необычного. Фрагменты книги публиковались в журнале по мере её написания. По сути, новая книга — это расширенное издание моих «Записок из-под полы», вышедших тринадцать лет назад. Текст не перерабатывался, но многое добавлено.
Идеально писать кратко, но так, чтобы написанное можно было долго комментировать. Я никогда не вёл подробных дневников, были лишь разрозненные заметки, фрагменты моих внутренних переживаний. Всегда стремился уловить точные слова, которые словно бабочки порхают вокруг.
Надеюсь, мне хотя бы частично, пусть и субъективно, удалось запечатлеть наше время. Книга не создавалась за один присест, она собиралась из записей, сделанных на протяжении многих лет. В ней нет единого сюжета или строгой последовательности событий. Даты появляются лишь несколько раз, и то по необходимости, связанной скорее с творческим процессом, чем с хронологией.
— По жанру ваше произведение напомнило мне отчасти «Опавшие листья» Розанова, а по структуре — сборник Юрия Борева «Из жизни звёзд и метеоритов», компилирующий «фольклор» интеллигенции.
— Неповторимого Розанова я, к своему стыду, открыл для себя поздно. Но Паскаль и Монтень в своё время произвели на меня сильное впечатление. А сборник Борева мне не попадался.
— То есть ориентиром для вас послужили «Опыты» Монтеня?
— Ах, если бы — лишь в самом общем приближении.
— Совершенно случайно я открыл «Осколки…» на записи: «Марк Захаров, а за ним и Юрий Карякин торопятся вытащить тело из Мавзолея. Я сказал: «Сам должен уйти». И уйдет в свой срок…». Считаете ли вы, что время для этого настало? Или появление фильма «Мумия» — это лишь сигнал, что «нам хочется», чтобы Ленин ушёл?
— Наоборот, этот срок мрачно отодвинулся. Сталин снова с нами, что уж говорить о Ленине? Он даже не собирается «уходить».
— Вспоминая начало вашей карьеры, вы упоминаете «дилетантские» колонки в «Литературке», работу в «Юности» при Аксёнове и, конечно, в «МК». Как вы вспоминаете эти годы?
«Дилетантские» колонки в ещё прежней, четырёхполосной «Литературной газете» (которая стала «толстушкой» в 1967 году) – это мои заметки о музыке с конкурса имени Чайковского 1966 года, где я был ответственным секретарем пресс-центра. «Московский комсомолец» в начале 60-х был моей первой и самой любимой газетой эпохи постсталинизма, относительной свободы слова. У нас была замечательная молодая редакция: смелый главный редактор Алексей Флёровский, талантливые журналисты во многих отделах. Я возглавлял отдел литературы и искусства.
Рядом работала Валентина Иванова (1937–2008), ставшая позднее известным кинокритиком. Среди авторов были Лев Аннинский, Станислав Лесневский, Ирина Уварова — сплошь имена из «Литературной энциклопедии».
Партийная цензура неоднократно критиковала газету за «идеологические ошибки». Меня самого дважды наказывали и обсуждали на заседании горкома комсомола. Однажды — за публикацию «клеветнического» стихотворения Владимира Войновича. Но тогда такие взыскания воспринимались почти как награды.
— Читая книгу «по диагонали» в печатном виде, без возможности электронного поиска, абзац о нашей газете я нашёл через именной указатель, где упоминается Павел Гусев. И тут же всплыли имена Александра Аронова, которого мы недавно поминали в связи с юбилеем, и Александра Асаркана, совершенно мне неизвестного. Что ещё связывало вас с «Московским комсомольцем»?
Как замечательно, что газета помнит об Аронове. Мы познакомились в юности, я ценил его стихи, писал рецензию на рукопись его первого поэтического сборника, вышедшего поздно в «Советском писателе». Он, в свою очередь, отзывался на мои книги.
Свет его неординарной личности живёт благодаря друзьям, например, Андрею Чернову.
А вот Асаркан — это отдельная история. Он был литературным обозревателем с постоянной колонкой в газете и даже с портретом. В ранней молодости Асаркан сидел за политику, прекрасно знал английский и итальянский языки и отлично справлялся со своими обязанностями. Вся Москва читала его комментарии, пока горком КПСС не посчитал его тексты излишне свободными и не закрыл эту лавочку. Саша ушёл из жизни в 2004 году в Чикаго.
— Имена «Путин» и «Пушкин» стали своеобразными политическими символами в контексте событий на Украине и их оценки на Западе. Я заметил, что имя президента упоминается у вас на десяти страницах, а Александра Сергеевича — на двенадцати. Не кроется ли в этом соотношении аллегория «Поэта» и «Власти»?
Путин и Пушкин стоят рядом скорее по алфавиту. В жизни и истории они вряд ли сильно интересовались друг другом. (Смеётся.)
— В книге много записей о Марксе, социализме и соцреализме, что было актуально во времена кухонных разговоров шёпотом. Считаете ли вы, что тема коммунизма не исчерпана?
Тема коммунизма, христианства, любой другой великой веры или утопии не может быть исчерпана в принципе.
— Судя по описанной сцене ожидания прощального фото с Бродским, вы присутствовали в тот день, когда он уезжал из СССР?
— Нет, вы неправильно поняли. Это Бродский провожал нас с Рейном, Кушнером и Нерлером после Мандельштамовской конференции в Нью-Джерси в 1991 году. Это был мой единственный личный контакт с поэтом, не считая письма, где он подтвердил, что не возражает против фильма «Прогулки с Бродским», который снимали в Венеции режиссёры Елена Якович и Алексей Шишов. Лена тогда работала моим пресс-секретарём. В первых показах фильма в титрах была благодарность «министру культуры Евгению Сидорову» за содействие. Потом её убрали. «Типично», как сказала бы Джан, англичанка, одна из жён моего давнего друга Евгения Евтушенко.
— Вы называете в заметках Гладилина Толей, Аксёнова — Васей, есть даже Стасик Куняев, но Астафьев — Виктор Петрович, Тарковский — Андрей Арсеньевич…
Кого я знал очень близко, кто был мне ровесником или почти ровесником, тех называл по имени. Но Тарковский в обществе был очень церемонен, даже к жене обращался по имени-отчеству.
— Составляя книгу, вы, вероятно, работали не только с архивом памяти, но и с личным архивом документов. Насколько он обширен и какая часть уже опубликована? Что планируете включить в следующую книгу?
Человек даже в старости не теряет способности учиться и чувствовать пульс времени. Ноги могут не ходить, а остальное живо. Так что я продолжу собирать свою мозаику.
— Если взглянуть на «Осколки…» как на своеобразную «энциклопедию русской жизни», какие события кажутся в ней ключевыми: смерть Сталина, оттепель, отъезд Бродского, похороны Солженицына, правление Бориса Николаевича?
Отъезд Бродского не был эпохальным событием, не стоит его переоценивать. Ключевые моменты — XX съезд, Сталин, Хрущёв, Сахаров, Солженицын и, безусловно, судьбоносный приход Горбачёва. Ельцин же не был исторической фигурой такого масштаба, хотя и был на своём месте до 1995 года, до появления «Семьи».
И я хочу ещё раз подчеркнуть, что я против деления творческой интеллигенции на патриотов и либералов. Можно быть монархистом, как Никита Сергеевич Михалков, или демократом, как Сокуров. Но оба они, каждый по-своему, государственники, болеющие за Россию. Настоящих либералов у нас нет, так как нет ни соответствующей идеологии, ни партии. «Либерал» — это скорее ярлык для разделения на «своих» и «чужих».
— «Поэзия — душа России и её пожизненный диагноз» — эту фразу стоило бы записать в блокнот. Получается, вы согласны с утверждением «Поэт в России больше, чем поэт»? Хотя тут же пишете, что «стих в России не работает, даже если очень хочет».
«Поэт в России больше, чем поэт» становится тогда, когда он отвлекается от своего основного дела и уходит в рифмованную гражданственность, в публицистику. Так необходимо поступать лишь в моменты социальных кризисов и революций. В остальное время поэт, подобно птице, должен просто петь, как ему поётся — о любви, смерти, жизни, Боге.
— Один из съездов Союза писателей России Астафьев критиковал, называя «колхозным собранием 50-х». Вы следили за съездом СПР 2025 года? Считаете ли, что стоит — цитируя Виктора Петровича — «ждать от этой организации чего-нибудь путного»?
Я не верю, что попытка нового «колхозного» объединения писателей под надзором и патронажем государства принесёт желаемые результаты.
— Вы упоминаете много книг, лежащих на прикроватной тумбочке или в больничной палате, например «Анну Каренину». Какая книга для вас номер два после Библии?
Принадлежавший моей матери томик Александра Блока.
— На недавнем съезде Компартии под Москвой фактически «обнулили» решения XX съезда КПСС. Как вы можете это прокомментировать?
Я уже высказался по этому поводу ранее. Опасность не столько в Зюганове под знаменем сталинизма, сколько в том, как благодушно на это реагирует власть.
