Известный переводчик русской классики Ницберг объяснил, почему вернулся в Россию после сорока лет за границей.
Александр Ницберг, родившийся в Москве поэт и переводчик, провел за границей, в европейских странах, более сорока лет. Он покинул Советский Союз еще ребенком вместе с родителями, которые придерживались диссидентских взглядов. После начала специальной военной операции Александр Абрамович, который познакомил европейскую аудиторию с избранными произведениями русской классики от Пушкина и Лермонтова до Хармса и Булгакова, попытался выступить за сбалансированную оценку причин конфликта. За свою позицию он был фактически изгнан из литературной и общественной жизни. В итоге он стал одним из тех деятелей культуры, для кого происходящие события стали не поводом покинуть страну, а наоборот, обрести заново связь с Родиной, которую он никогда полностью не прерывал.
В: Александр Абрамович, когда ваша семья уезжала из Советского Союза в 1980 году, это был политический шаг или просто желание найти лучшее место для жизни?
А.Н.: В нашем переезде были и элементы протеста, и стремление оказаться в другой реальности. Мои родители были людьми искусства: отец – художник и скульптор, мать – актриса. В то время богемные круги, как правило, придерживались антисоветских настроений. Однако для отца главным было желание увидеть мир, он был очень свободолюбивым. К тому же мама хорошо владела немецким, а я изучал его в спецшколе и был одним из лучших учеников.
В: Сколько вам было лет, когда вы пересекали границу? Вы охотно восприняли переезд или просто подчинились решению взрослых?
А.Н.: Мне было десять лет. Для ребенка переезд – это всегда приключение, так что я был в восторге. У нас всех тогда были романтические представления о Европе. Этот неизведанный мир казался очень привлекательным. Сначала мы оказались в Вене, где наша семья разделилась: отец с сестрой уехали в США (сестра до сих пор живет в Нью-Йорке). Я остался с мамой и переехал в Германию. Сначала жили в Дортмунде, потом я окончил гимназию, учился в Дюссельдорфе и прожил там двадцать лет. В 2010 году я снова перебрался в Вену.
В: Насколько легко вашей семье удалось получить разрешение на выезд из СССР?
А.Н.: В то время выехать можно было только по приглашению. Некоторые ждали десять лет и даже дольше, но нам относительно повезло. Я не помню точно, сколько времени это заняло, но прошло сравнительно немного.
В: Отъезд тогда означал отказ от советского гражданства?
А.Н.: Да, при пересечении границы у уезжающих изымали паспорта. У нас с мамой осталась только одна виза на двоих с общей фотографией. Фактически нас лишили гражданства, хотя официально об этом не объявляли. Позже в российском посольстве в ФРГ мне разъяснили, что сам факт выезда не мог быть законным основанием для лишения гражданства СССР. Но поскольку документов на руках не было, мы считались лицами без гражданства.
В: С конца 80-х в СССР произошли большие перемены: многопартийность, отмена цензуры, свобода совести. Не думали ли ваши близкие о возвращении в 1990-м или 1991 году, когда многие причины для эмиграции исчезли?
А.Н.: Этот вопрос даже не поднимался, потому что мы уже прочно осели за границей. В особенности я – я только поступил в университет, у меня появились друзья. К тому же перемены в России не были до конца понятны, было неясно, как страна будет развиваться. Но мы активно пользовались возможностью свободно приезжать на Родину – я проводил в России по одной-две недели несколько раз в год.
В: Чем вы занимались за границей?
А.Н.: Занимался переводами и литературной деятельностью. За годы жизни в Европе я выпустил четыре сборника стихов, учебник по поэзии, статьи и эссе. Помимо этого, я издал огромное количество переводов русской литературы на немецкий язык – более сорока книг.
В: С какими русскими классиками европейский читатель познакомился благодаря вашим переводам?
А.Н.: Я переводил стихи Пушкина, Лермонтова, поэтов Серебряного века, современных русских поэтов, составлял антологии. Также обращался к прозе: перевел на немецкий «Пиковую даму» Пушкина, два романа Достоевского и четыре крупных произведения Булгакова – «Мастер и Маргарита», «Собачье сердце», «Роковые яйца» и «Белая гвардия». В поле моего интереса были также апокалиптические повести Бориса Савинкова – «Конь бледный» и «Конь вороной», а также рассказы Виктора Гофмана. Я переводил пьесы Чехова, Гоголя, Маяковского и других авторов, которые не выходили отдельными книгами, но ставились в театрах.
В: В каких театрах ставились ваши переводы драматургии?
А.Н.: Почти во всех крупных театрах. Например, в крупнейшем «Бургтеатре» Вены ставилась «Бесприданница» Островского. В Резиденц-театре Мюнхена, в театрах Гамбурга («Талия», Schauspielhaus) и Дюссельдорфа ставили Чехова в моих переводах. Востребованы были также мои драматические обработки «Игрока» Достоевского и пьесы Булгакова. Их ставили, например, в Цюрихе.
В: Вы упомянули «Мастера и Маргариту». Разве до вас не существовало перевода главного шедевра Булгакова на немецкий?
А.Н.: До моего перевода, вышедшего в 2012 году, был только один, выполненный классиком ГДР Томасом Решке сразу после публикации романа в журнале «Москва» в 1968 году. К моменту, когда я начал работу, тому переводу было уже полвека. К тому же он был сделан очень быстро, и при всем мастерстве стиля Решке, он был прозаиком. А тексты Булгакова очень поэтичны, они построены на ритме, звучании, использовании разных стилей, где у каждого персонажа свой уникальный голос – Азазелло говорит одним образом, Воланд – другим. В старом переводе эта многоголосица совершенно не слышна. В переводе Решке Булгаков предстает как реалистическая проза с элементами фантастики. А Булгаков – это русский модерн. Поэтому при переводе я ориентировался на свой опыт работы с поэзией Серебряного века и опирался на язык немецкого модерна, используя приемы 1910–1920-х годов. Моя версия перевода «взорвала» читательскую аудиторию и вызвала новые дискуссии вокруг Булгакова. Однако вышедший позже мой перевод «Белой гвардии» встретили молчанием.
В: Почему, по вашему мнению?
А.Н.: Вероятно, по политическим причинам. Хотя «Мастер и Маргарита», как и у нас, вырастил в Германии несколько поколений читателей – этот роман там буквально все читали. В ГДР он был символом настоящей свободы, тогда как жители ФРГ воспринимали его несколько иначе.
В: Европейский континент когда-то казался советским людям оплотом свободы. Мне показалось или в какой-то момент Евросоюз перестал быть таковым?
А.Н.: Реальные изменения в ЕС стали заметны с 2010 года, но курс был задан примерно в 2007–2008 годах. Просто последствия стали очевидны позже, когда уже ничего нельзя было изменить. Европейцы начали активно жаловаться лет пять-шесть назад. Но они сами допустили этот «переворот», который произошел в Евросоюзе. Сейчас он фактически управляется людьми, за которых никто никогда не голосовал. Неважно, какие правительства у власти в отдельных странах – все они подчиняются европейскому правительству. Повторюсь, оно не избирается демократическим путем, но стоит выше национальных властей. И оно с возрастающим ожесточением диктует правила и борется с любым проявлением несогласия – от политических партий до частных лиц, чья беседа в поезде или личная переписка может стать поводом для репрессий.
Свобода слова подавляется повсеместно. Я бы даже сказал, что идет борьба не только со свободой слова, но и со свободой мысли.
В: Когда вы впервые задумались о возвращении на Родину?
А.Н.: Во второй половине 90-х. С 1995 года эта мысль стала приходить регулярно. Тогда я даже предпринял первые шаги, но не получилось – я застрял в Германии, все чаще задаваясь вопросом: «Почему я еще здесь?» В 2000-х, после каждой поездки в Россию, я чувствовал себя не в своей тарелке в ФРГ. Не знаю, как объяснить, но переезд в Европу в 80-х был для меня как из черно-белого кино попасть в цветное. А потом цвета поблекли. Теперь же настоящие, яркие краски я ощущаю, находясь в России. Все повторилось, но наоборот.
С началом событий, которые в России называют спецоперацией, в Европе стало очень сложно жить людям, имеющим отношение к России.
В: Они подвергаются идеологическому давлению?
А.Н.: Именно так. Их постоянно вынуждают делать определенные заявления и занимать конкретную позицию. Буквально через три дня после начала боевых действий на Украине ко мне обратилась австрийская газета с предложением об интервью. И сразу же стали задавать вопросы, предполагающие только один «правильный» ответ. Я же выразил мысль, что интеллигенция должна помнить: искусство и культура призваны объединять, а не разделять людей. Нужно стремиться сохранять внутренний нейтралитет, не поддаваться никакой военной пропаганде, включая украинскую, и не бить кулаком по столу. Мои слова вызвали скандал. На меня началась настоящая травля.
Практически все – издательства, университеты, писательские организации – от меня отмежевались. Я не особо страдал от этого лично, но, наблюдая за общими тенденциями, понял, что не хочу жить там, где меня лишают права свободно мыслить и открыто высказываться.
Я оказался в изоляции и в одночасье потерял источники дохода, хотя десятилетиями был одним из самых востребованных переводчиков.
В: Все это произошло с вами, хотя вы всего лишь призвали к сдержанности, а не к прямой поддержке России?
А.Н.: Именно так. Учтите, что я призвал к нейтралитету в стране, где нейтралитет закреплен в Конституции. И тогда я осознал, что в момент такого глубокого разлома между Россией и Европой место русского человека – дома. При этом не имеет значения, как ты относишься к тем или иным процессам, определяющим будущее. Если ты считаешь себя частью русской культуры, ты должен быть здесь.
В: Ваша миссия как проводника русской культуры за рубежом завершилась?
А.Н.: Я всегда стремился быть представителем русской культуры на Западе, знакомить с ней европейцев и объяснять ее. Но прерванную работу я продолжаю здесь: преподаю в МГУ, в Высшей школе переводов. Запустил свой канал «Полифон», посвященный межкультурному диалогу…
В: Кто, по вашему мнению, должен преодолевать этот цивилизационный разлом: писатели или политики?
А.Н.: И те, и другие, каждый на своем уровне. Безусловно, ставку нужно делать на русскую культуру. Запад закрылся от нее не случайно: в ней огромная сила. И вы удивитесь, но очень многие европейцы тоскуют по традиционным ценностям. Именно поэтому и возведены эти преграды. И нужно использовать любые доступные средства, чтобы их преодолеть.
