«Мой нежный Гафт, мой нервный гений…»
«Мой нежный Гафт, мой нервный гений…» — именно так Ролан Быков когда-то ответил Валентину Гафту на одну из его метких эпиграмм. Казалось, что, несмотря на всю свою колкость, Гафт писал их от переполняющей любви. Быков, получивший в свой адрес строки: «Ему бы в сборную по баскетболу. Какой-то черт сидит в нем, бес. Всего лишь два вершка от пола, но звезды достает с небес», воспринял это с восторгом. И это было действительно великолепно!
Острый ум и смелость суждений
Однако подобные случаи были скорее исключением. Гафт обладал невероятной способностью к беспощадной и точной критике, которая порой переходила за «красную линию». Это особенно проявлялось в отношении талантливых актрис, когда он затрагивал самые личные и интимные аспекты их жизни, о которых обычно не говорят публично. Конечно, на него было трудно не обижаться. Но его талант был настолько велик, что даже драматург Михаил Рощин, отвечая Гафту эпиграммой: «У Гафта нет ума ни грамма, весь ум ушел на эпиграммы», сам Гафт гордился этим не меньше, чем своими собственными творениями.
Удивительно, но люди буквально выстраивались в очередь, умоляя Гафта написать на них эпиграмму. Он с удовольствием принимал вызов, но выбирал только по-настоящему одарённых личностей. В его стихах часто чувствовалась едкая желчь и даже злая ирония – это был своего рода «Шарли Эбдо» в рифме, который никого не щадил.
Поиск себя и служение театру
Но за всей этой резкостью скрывался тот самый «нежный Гафт», «нервный гений» – его окружение прекрасно это понимало. Долгое время он искал своё призвание в театре, постоянно меняя труппы. Известен эпизод, когда на спектакле «Отелло» он так глубоко погрузился в роль, что чуть было не задушил Ольгу Яковлеву, музу Анатолия Эфроса. Он всегда помнил утешительные слова Эфроса: «Валя, она замечательная, замечательная». Гафт был крайне самокритичен, постоянно винил себя за свои несовершенства, испытывал к себе невероятную злость и не мог найти гармонии с самим собой. Однако при этом он никогда не скрывал своих истинных чувств и мнений относительно коллег, всегда стремясь к идеалу.
В конце концов, он нашёл свой дом в Московском театре «Современник», которому отдал полвека своей жизни. Здесь его любили – прежде всего за гениальный талант, но также и за его сложный, колкий характер, который ценили те, кто понимал его глубокую натуру.
Жизнь как весёлая игра
Несмотря на то, что жизнь беспощадно била его, Гафт никогда не выглядел трагическим персонажем. Он глубоко чувствовал и понимал, что театр и искусство в целом – это радостное занятие, даже при всех мучительных внутренних претензиях к себе. Актриса Марина Неелова, его близкий друг, вспоминала забавную историю с репетиции военного спектакля: «Волчек затягивается папироской и спрашивает Валентина Иосифовича, сидящего спиной: «Ну как вы пережили эвакукацию?» Она оговорилась и, будучи чрезвычайно смешливой, закрыла лицо руками от неудержимого хохота, как и все мы за столом – я, Валентин Никулин… А Гафт сидит, не моргнув и не улыбнувшись. И вот когда мы все отсмеялись, он говорит: «Когда я был в эвакукации…» Нас всех пришлось уносить со сцены». Да, театр – это всегда весело, несмотря ни на что, как говорили великие Станиславский и Табаков.
Сотни лиц великого артиста
Гафт был мастером перевоплощения, способным надевать сотни масок. Чем великий артист отличается от среднего? У среднего – два-три штампа, а у великого – не счесть. Гафт был именно таким – великим и каждый раз абсолютно новым. Он постоянно добавлял мельчайшие штрихи и нюансы к своим сценическим и кинообразам, преображаясь до неузнаваемости. Вспомним его в фильме «Дневной поезд» с Маргаритой Тереховой – как ему идёт эта дубленка, какой он там красивый! Или бравый полковник в «О бедном гусаре замолвите слово», в котором мундир сидит как влитой. А когда в самом конце фильма он вспоминает свою прошлую жизнь: «Служил честно, пулям не кланялся. Но и перед начальством не сгибался. Участвовал во всех войнах, погиб в Крымскую кампанию», – веришь ему абсолютно, до глубины души. Или его персонаж Сидорин, ветеринар из «Гаража», обращающийся к временно потерявшей рассудок жене Гуськова: «Разумная моя, у меня, кроме тебя, никого не было, нет и не будет. Я люблю только тебя одну». Стоило только увидеть, как он смотрит на неё – сразу поверишь, излечишься и больше ни о чём не будешь спрашивать.
Личные драмы и обретенное счастье
Он знал большую любовь и был очарован очень красивыми женщинами. Одна из них была моделью, другая – нежная узбекская певица, на которой он так и не женился, испугавшись в последний момент. Позже у него появился бразильский сын, необычайно красивый, вылитый Гафт в молодости, которого актёр признал. Но самой страшной трагедией в его жизни стала смерть дочери в 29 лет. Он всегда и во всём винил только себя. Однако такова природа артиста: даже в самые тяжёлые моменты жизни он запоминает эти эмоции, и они становятся частью его творческой «копилки» для будущих ролей. Этого нам, обычным людям, до конца не понять.
Счастье, которое пришло к нему на склоне лет, в последнюю четверть его блистательной жизни, – это Ольга Остроумова. Она была такой же прекрасной, как и в своей звёздной роли в фильме «…А зори здесь тихие», и необычайно умной. Она до сих пор вспоминает о нём с улыбкой, даже со смехом – это, безусловно, смех любви. Они играли в эти любовные игры: она подстраивалась под гения, где-то уступала, но всегда держала ситуацию в своих крепких руках. Их любовная лодка не разбилась о быт, потому что все бытовые заботы Ольга Михайловна взяла на себя. В этой священной игре главные роли принадлежали ему – мужчине, и ей – женщине. И в той игре была одна сплошная, неповторимая любовь – к ней, Ольге, к её детям и к внукам. Такого Гафта прежде никто не видел.
И словно в награду за все его страдания и творческое счастье, Господь будто сказал ему: «Ну хватит, эпиграммы уже в прошлом», – и стал нашептывать ему сверху великолепные, блистательные стихи. О самом важном, ничего не упуская. Исчезла та колкость въедливого человека, осталась лишь всеобъемлющая любовь к миру, к людям. Он был готов читать эти стихи всем и каждому, они просто лились из него. Помню, как пришёл к нему домой в квартиру на Арбате с газетой, где было наше интервью (мы беседовали по телефону). И он, без паузы, сразу начал читать мне свои стихи. Так он читал целый час, а я слушал, затаив дыхание. В этих стихах – вера (он принял православие незадолго до смерти), и глубокое понимание человеческой природы, и мудрость восприятия жизни. Он выразил себя до последней капли и ушёл…
Но он никуда не ушёл. Достаточно лишь послушать, как о нём вспоминают знавшие его люди. Кажется, будто он здесь и сейчас, и снова неудержимо читает свои стихи. А разве его остановишь?
