Открытие сезона в Фольксбюне: Неужели йогурт - панацея?

Струи воды взмывают по обе стороны от Фольксбада, третья присоединяется сверху, с крыши театра. Там же – огромная надувная фигура с женскими формами, как на знаменитой картине Курбе «Происхождение мира». Десять обнаженных перформерок готовятся. Пятеро из них скоро спустятся по фасаду, протирая его белыми тряпками, ритмично двигая бедрами. Остальные пятеро создают атмосферную музыку – нечто среднее между эпичным роком и техно.

Так Флорентина Хольцингер и ее труппа открывают новый сезон с «House Wash». Ритуальное омовение символизирует новое начало. Но прежде чем двигаться вперед под новым руководством Матиаса Лилиенталя, нужно взглянуть на «House of Hopes», на момент падения Берлинской стены. Rimini Protokoll организовали десять точек по всему театру. Вместо того чтобы просто сидеть в большом зале, зрителей перемещают по разным уголкам Фольксбюне.

На каждой станции перформеры рассказывают о своей жизни. Это люди из разных стран, так или иначе связанных с падением Берлинской стены. Их истории максимально используют театральные возможности, ведя зрителя на сцену, за кулисы, в фойе и подсобные помещения. Все они говорят о моментах надежды для своих стран, когда рухнула стена.

Каждая станция длится около двенадцати минут и проходит одновременно. Эта одновременность пронизывает весь вечер. Через наушники зрители узнают не только о гереро и нама, подвергшихся геноциду со стороны немцев в колониальные времена, или об Исламской революции в Иране, но и получают указания. Средний палец нужно показать проходящей группе, изображающей солдат. Позже, уже самому став солдатом, вы пробегаете через фойе «Штерна», где как раз рассказывают о румынской революции. Все станции синхронизированы с точностью до минуты и шага.

Rimini Protokoll работают историографически, полагаясь на эффект повторения. Каждая станция намекает на то, что история может повторяться. Кто мечтает о демократии и получает ее, может ее и потерять. Танец и музыка также играют свою роль: поются песни сопротивления из Китая или Чили, исполняются гавайский хула и танец из индийского фильма. Повторяющееся и похожее создает общность. Из десяти станций можно посетить только семь. В конце зал заполняется для заключительных оваций – стоя. Зрители частично остаются на сцене. Финальный поклон сигнализирует: мы вместе, независимо ни от чего. Анн Тома-Тоадер

В Пратере: Поиск пустоты, которой больше нет

Безупречный и яркий. Вид вновь открывшегося Пратера на Кастаниен-аллее вызывает в памяти известное граффити из Восточного Берлина: «Этот дом когда-то стоял в другой стране». После десятилетней реставрации исторический ансамбль Пратера снова цел – пивной сад, муниципальная галерея и сцена Фольксбюне, которую в 2000-х определял Рене Поллеш. Многие из тех, кто тогда ходил на «постдраматические» спектакли в обшарпанный зал, в пятницу вечером, с бокалом пива, забивают суженную из-за стройки Кастаниен-аллее – поперек потока туристических групп.

Снаружи начинается и открывающий спектакль «Perfection», по роману итальянского писателя и переводчика Винченцо Латронико, о паре экспатов в Берлине. Мужская пара с чемоданами на колесиках и белыми оверсайз-футболками с надписью «International Nobody» продирается сквозь толпу, публика следует в театральный зал, оформленный в красно-зеленых тонах. Там спор пары набирает обороты: почему квартира выглядит не так, как на фотографиях? Почему местный обслуживающий персонал ( постоянная актриса Пратера Инга Буш в футболке «National Nobody») не помогает?

Вечер экспатов, поставленный Антай Рекке, которая уже сотрудничала с директором Фольксбюне Матиасом Лилиенталем в Мюнхене, последовательно двуязычен – на немецком и английском, с вкраплениями французского, итальянского, испанского. Неуверенность в словах и сильные акценты включены. Это кажется уместным, учитывая описанный Латронико пузырь креативщиков, которые, коверкая язык, но ловко, перемещаются по городу, их интересует в основном пустота. Идея Рекке распределить пару героев Тома и Анну, изначально довольно шаблонных в романе, между шестью актерами в меняющихся футболках с посланиями, подчеркивает поверхностность этого изменчивого социального образования.

Зрители, распределенные по всему залу, наблюдают, как «Bodies»/«Nobodys» завтракают, занимаются сексом и создают веб-сайты в огромных, тщательно обставленных квартирах в старых домах, вечером посещают вернисажи и собирают идеи для следующего проекта («Anywhere»). Том и Анна, обустроившиеся в потоке картинок из интернета, чувствуют себя «завистниками» и привилегированными. Но незаметно эйфория возможностей уступает место рутине. Берлин меняется, аренда дорожает, арт-галереи закрываются, спорят о будущем Темпельхофского поля. Том и Анна все чаще прощаются с друзьями. Молодые профессионалы, стекающиеся в город, воспринимаются ими как угроза. В 2015 году, с солидарностью беженцев, появляется возможность установить новые, более значимые социальные связи. Но и здесь Том и Анна не находят своего места.

Режиссеру Рекке во многом удается заставить забыть о главном дилемме постановки: как перенести на сцену роман, в котором отсутствуют диалоги? Под булькающие техно-биты Теда Гайера («Goldene Zitronen»), который также играет одного из «Bodies», актеры безмолвно борются друг с другом или внезапно смешиваются с публикой (особенно очарователен Бенджамин Раджайпур в роли легкомысленного шептуна сексуальных парных практик). А капелла-вставки также звучат уверенно – только вот многоязычные текстовые фрагменты требуют неоднократного вмешательства суфлера. Это немного удивляет, учитывая, что команда Фольксбюне привыкла к огромным объемам текста. Как «небольшая, сверхспецифичная форма историографии», как сказано в буклете, этот открывающий вечер тем не менее легко вписывается в большую рамку берлинских историй, которая еще раз расширилась с новым Пратером. Нина Апин

В большом доме: сплетение секса, железа и Японии

«Людям нужны истории», – говорится ближе к концу. До этого было рассказано много историй: метафизических, невыполняемых и растворяющихся. И, возможно, в этом и заключается корень путаницы, возникающей в этот последний открывающий вечер берлинской Фольксбюне. Он озаглавлен «Mononoke», написан и поставлен Сатоко Ичихарой. В центре – Татако (Роза Лембек), «совершенно обычная женщина». Она ищет совета у гадалки Принцессы Моноплекс, чтобы удалить железное яйцо, которое она вставила себе во влагалище в момент возбуждения.

Принцесса Моноплекс – маленькая, деловая женщина, на самом деле кукла Бунраку, которую двигают три кукловода (Гвентше Коллейвин, Акира Шрот, Мария Виттория-Зинони). С пылающими красными глазами она парит по комнате, начинает дорогостоящую консультацию, говорит о карме и вине отсутствующего отца и продает Татако дорогое чудо-средство. Между тем, Яку (Гро Свантье Кольхоф), назойливая бактерия Додерляйн, живущая во влагалище Татако и пытающаяся поддерживать там уровень pH, берет слово. В рекомендованной клинике Татако встречает футуристически выглядящую врача Хосино (Ривер Ру), которая своим железным пальцем устанавливает внезапную связь с предполагаемым отцом Татако, Сато (Юлия Ридлер) и вскоре хочет инициировать искусственное оплодотворение железным яйцом «отец-дочь».

За короткое время вечером возникает запутанное сплетение: секс, железо и Япония как один из ведущих мировых производителей сырой стали, вопрос о женских образах, ролях отцов и матерей. Идеалы красоты и йогурт как панацея, вагинальный грибок и смертельные проклятия. В довольно суровых сценах, разыгранных на авансцене, четыре актера проговаривают эту историю (истории), носят белые носки в сандалиях и кислотно-зеленые парики (костюмы и дизайн кукол: Бель Сантос).

Позже будет капать вода и подниматься туман, а инопланетное существо, похожее на матку из петель и шлангов, созданное художницей Мире Ли, заполнит сцену. Сопротивляющаяся структура, которая «не может породить жизнь, а сам акт невозможности породить из нее жизнь делает произведением искусства», – говорится в тексте. К тому времени врач Хосино уже призналась в своей артистической деятельности, проклятия и призраки забыты, и Татако осознает: «Все ложь. Значит, я не проклята. Все в порядке».

Для зрителей это не так просто. Вечер захватывает своими самобытными историями, чьи нарративы постоянно подрываются, но общее впечатление остается очень жестким и специфическим. Актерских моментов удачи так же не хватает, как и драматургического или атмосферного напряжения, которое объединяет все истории – будь то в сыром архаичном хаосе. Катрин Улльман